Про уникального прозаика с влиянием японской культуры из Приморья рассказал лауреат премий «Триумф» и «Большая книга»

IMG_20220225_1111 by .

Александр Вялых (Белых), уникальный прозаик с влиянием японской культуры. фото «Тихоокеанская Россия»


Писатель, драматург и эссеист, секретарь Союза писателей Москвы, один из основателей и вице-президент Русского ПЕН-центра Евгений Попов в ответах на вопросы журналиста Ольги Сичкарь рассказал про уникального прозаика с влиянием японской культуры из Приморского края, информирует «Тихоокеанская Россия», ТоРосс

Вы себя относите к «опоздавшим шестидесятникам». Что вы вкладываете в это понятие и где водораздел между обычными и «опоздавшими»?

— Шестидесятники — это люди, которые родились до войны, до 1941 года. Помер Сталин, началась оттепель, возник журнал «Юность», и они получили возможность с юных лет печататься. Например, почти забытый ныне Анатолий Гладилин первый свой роман напечатал в двадцать лет и проснулся знаменитым. Это была совершенно другая эстетика. После чугунных и дубовых сталинских текстов про колхозы и совхозы шестидесятники стали вдруг писать живые тексты.
Практически все они были сначала комсомольскими писателями — и Аксёнов, и Гладилин, и Войнович, и Анатолий Кузнецов, и Владимов, и другие. Коммунистам, стоявшим у власти, следовало бы шестидесятников поддерживать всеми силами — вы не представляете, насколько они были популярны!
Их книжек было не достать.
Почти все шестидесятники потом стали антисоветчиками и диссидентами — тайными или явными. Мое поколение опоздало. Лавочка закрылась. После ввода танков в Чехословакию, возжелавшую «социализма с человеческим лицом» в 1968 году, опубликовать живые вещи стало практически невозможно. Сейчас из классических шестидесятников в живых остались Валерий Попов, Евгений Рейн, Кушнер, Чухонцев и Юнна Мориц.
А из «опоздавших» сейчас в каждом большом российском городе есть крупный писатель. В Красноярске — Эдуард Русаков, он врач-психиатр, и у него в прозе следы Кафки, Оруэлла, Чехова и одновременно что-то от Мамина-Сибиряка. Во Владимире живёт лучший автор суперкоротких рассказов Анатолий Гаврилов. В Питере — Александр Мелехов. Во Владивостоке — Александр Вялых (Белых), уникальный прозаик с влиянием японской культуры. В Улан-Удэ — бурятский писатель Гатапов. В Перми — Нина Горланова, в Новосибирске — Геннадий Прашкевич. Ещё, конечно же, мой друг и единомышленник Юрий Кублановский. И другие, как говорится.

Во всех городах идёт активная литературная жизнь, которая началась, наверное, со времён перестройки. У новых времён масса минусов, но есть и плюсы. Цензура запрещена законом, человек сам себя может издать. Публикуется дикое количество мусора, но, уверяю вас, любой человек, который напишет качественный текст, будет замечен.

А жили в то время вы и другие писатели на что?

— Я никогда не жил на писательские гонорары и сейчас не живу. У меня много профессий было. Я работал геологом, в 80-е — разъездным инспектором в Худфонде, где платили копейки, но была совершенная вольница. А много денег писателю и не надо — это развращает. Делал «негритянскую работу», переводил под чужим именем с подстрочника литературу народов СССР. Пригов был профессиональный скульптор, он делал детские игровые площадки, на это и жил. «Эстафета поколений» заключалась в том, что меня воспитали три больших Василия русской литературы — Аксёнов, Шукшин и Искандер, тоже в крещении Василий. Сейчас я всё больше понимаю, насколько эти писатели похожи. Для них, как и для любого настоящего русского писателя, Россия — не «эта страна», а «моя страна», какая она ни есть. У «стиляги и антисоветчика» Аксёнова в крутом романе «Ожог» есть фраза: «А я вот люблю свой флаг, ничего не могу с собой поделать. Люблю, да и все — и трехцветный, и Андреевский, и нынешний красный».

Была ли у вас мысль уехать из России? Те ваши знакомые, кто уехал, радовались или жалели?

— У меня очень многие уехали. И я, говорю с ответственностью за свои слова, не видел ни одного счастливого человека там, включая Аксёнова, который стал знаменитым профессором в США. Выйдя на пенсию, он тут же поселился во Франции, в Биаррице. Оттуда до Москвы ближе, говорил он мне. Он сначала восторгался Америкой, но, пожив там, потом уже говорил мне о ней другое. Например, что в России он был кумир молодёжи, а там — просто писатель. В начале девяностых его в США травили феминистки. Он, выступая и отвечая на вопрос, сказал, что советская цензура — старая сука. Ему тут же письма от феминисток с угрозами стали приходить. С теми, кто уехал, произошло то, что произошло со всеми нами. Все мы считали, что здесь ад, а там рай. Потом убедились, что всё не так: везде есть проблемы. Первыми это увидели эмигранты-евреи. Выяснилось: какой ужас, на Западе тоже нужно работать, за квартиру платить!
Когда-то я считал, что во всем виноваты большевики. А потом, когда объездил полмира, понял, что виновата во всем человеческая глупость, и она не зависит от общественного строя.

Вы однажды говорили, что художнику нужно противостояние системы и человека

— Это я по молодости лет глупость сказанул. Гамлет не жил при большевиках, но у него тоже были проблемы. Сейчас никто с ходу не скажет, Данте был за гвельфов или за гибеллинов. Какая разница, если он написал «Божественную комедию»! Противостояние другое какое-то существует, и оно скорее внутри человека. Посмотрите сюжеты больших литературных произведений: инь и ян, мужчина — женщина, мгновение — вечность, родина — весь мир. Вот откуда высекаются искры — и в искусстве, и в литературе. Есть гениальная фраза, которую приписывают Черчиллю: если молодой человек не желает революции, у него нет сердца, а если старый человек желает революцию, у него нет мозгов. Литературы и искусства это тоже касается. С годами я понял, что эволюция важнее революции. Эволюция, мне кажется, особенно сейчас, когда в мире так неспокойно, — главное слово. Революция — разруха, эволюция — созидание.

Как нынешняя ситуация с Украиной и разрыв с Западом могут повлиять на нашу литературу?

— Они ей дадут новые сюжеты. В России писателю легко жить, потому что ему почти ничего не надо придумывать. То, что сейчас происходит, — это, не сочтите за цинизм, с литературной точки зрения всего лишь набор новых сюжетов. До этого о подобном мы лишь читали, сейчас всё испытываем на собственной шкуре. Согласен, что главное импортозамещение должно произойти в нашем сознании. Русские, с одной стороны, это не те, которые облизывают Запад или повторяют вслед за маркизом де Кюстином, что мы рабы и навсегда ими останемся. С другой — не мракобесы, утверждающие, что все американцы дураки, а западная культура — глупость. Чего бы я хотел, это восстановления самостоятельности национального сознания. Настоящие русские — это рассудительные и здравомыслящие люди. Россия уникальная страна, но также уникален и весь мир. Россия такая огромная, что как бы вмещает его весь в себя. У нас есть леса, поля, степи, тайга, горы, моря и даже океаны. Разные религии и идеологии. Россия в двадцатом и начале двадцать первого века уже испытала всё: революцию, Гражданскую войну, разруху, террор, войну с фашистами, коммунизм, перестройку, новый капитализм… Я полагаю, русский писатель ощущает, что Россия — это модель мира. Наша цивилизация наполнена смыслами, крайне важными для всего человечества. Запрещать Достоевского, Чайковского и Мусоргского могут только идиоты. А нам нужен мир и спокойствие.

Подписывайтесь на «Тихоокеанскую Россию» во «ВКонтакте» и Telegram

Похожие записи


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>