Юридическая помощь

Вослед ушедшему: Александр Лобычев

Лобычев by .
В понедельник, 23 июля во Владивостоке простились с Александром Михайловичем Лобычевым… О том, какой след оставил он культуре Дальнего Востока, сегодня говорит директор Приморской краевой публичной биьлиотеки имени А.М. Горького А.Г. Брюханов, информирует «Тихоокеанская Россия», ТоРосс

СЛОВА. СЛОВА. СЛОВА.
Что вы читаете, принц?
Слова, слова, слова…
Шекспир. ГАМЛЕТ.

Настоящий критический дар – редкость. Им владеют немногие. Дар критика – это умение так «врасти» в чужой литературный текст, как врастаешь в собственный. Это умение разобрать его так, как разбираешь сам тобой написанное. Когда пастернаковское «и надо ни единой долькой не отступаться от лица» владеет тобой, как залог души, как Отче наш, как что-то заповеданное.

Два вечера по скорбной надобности (чтобы написать эти строки) я перелистывал двухтомник статей, рецензий и эссе Александра Лобычева «Шествие с Востока», понимая, что передо мной не просто талантливое исследование литературных и художественных процессов времени, их охват в дальневосточном пространстве. А что это ещё и лирическая биография самого автора, дневник долгого литературного рейса, в который он когда-то отправился, не ведая, что сулит ему это небезопасное плавание. Какие шторма, какие непогоды ему суждено будет пережить. Какие рифы обойти, в какие бездны погрузиться в поисках того крохотного кораллового ковчега, который хранит загадку мироздания. Всё это «шествие» безупречных текстов, их ориентальное направление – при ближайшем рассмотрении есть автопортрет их создателя.

Я помню его филологическим юношей. Тонким. Близоруким. Мне по какой-то журналистской надобности часто приходилось видеться с Сергеем Филипповичем Крившенко. Я забегал к нему на кафедру, и время от времени заставал профессора беседующим с молодым человеком, чьи суждения о литературе отличались серьёзностью и взвешенностью. Именно эти качества отмечал в нём Сергей Филиппович. Они – доктор наук и его студент – сходились и расходились во взглядах на современный литературный процесс и на периферийные особенности этого процесса.

Молодой человек, к примеру, не соглашался писать о прозе Станислава Балабина и Льва Князева, но с присущей ему обстоятельностью разбирал литературные опыты Виктора Пожидаева. Он очень ценил в последнем унаследованную им от Юрия Казакова манкую прозрачность слова, и вследствие этой любви мог что-то добавить от себя, что то такое, что даже самый внимательный читатель никогда бы без подсказки критика в этом прозаике не разглядел бы. Вот как он распахивает перед нами художественный мир этого прозаика: «Рассказы Виктора Пожидаева как скрытые, но всегда ждущие отклика воспоминания и даже не авторские, а твои собственные, которые неосознанно бережёшь, прячешь от самого себя на чёрный день, чтобы они однажды вдруг нахлынули и оживили».

Вот это «собственно-лобычёвское, неосознанное» ты часто обнаруживаешь во многих критических работах. Лобычев читает книгу и не может не увлечься особой образностью автора. Перечитайте его статьи «Апостолы провинции», «Ищу своих», «Полевая сумка поручика Митропольского» или «Раковину улитки» – это не критика, это неостановимый поток чувств.

Взгляните в оглавление, оно — словно свиток названий, который вы осторожно разматываете. Почему я называю этот перечень свитком? Потому что автору этих текстов всегда представлялось важным видеть, осмысливать и продвигать именно «дальневосточное своеобразие нашей культуры – в литературе, в искусстве». Его суждения свежи, оригинальны, для них найдено точное, безупречное по логике и по эстетике слово. Оно просеяно с тщательностью ловца жемчуга, так, чтобы жемчуг не ускользнул. И теперь этим жемчужным блеском отсвечивает написанное.

В отношении себя Саша соглашался с определением – арт-критик. Наверное, потому, что какой-то период его жизни был связан с работой арт-директора крохотной волшебной галереи PORTMAY. Он писал о конкретных персональных выставках и всегда стремился по его собственному выражению, «взглянуть на личность автора, выходя далеко за рамки экспозиции». Вот этому его стремлению «всегда выходить за рамки экспозиции», мы и обязаны сборнику рассказов о приморских художниках «Автопортрет с гнездом на голове». Искусство Приморья на рубеже». Стены галереи PORTMAY были напитаны поэзией красок и их мифологией. Опять же, будучи неисправимым ортодоксом, он глубоко верил, что в Приморье сходятся три культурных традиции, что особенно заметно в живописи. В ней замес сразу трёх палитр – отечественной, европейской и, разумеется, восточной. С преобладанием чего-то фантомного, ритуального и загадочного, как японский иероглиф.

«Так уж сложилось, что для меня живопись и русская поэзия всегда были связаны нерасторжимо – как небо и птица, как море и волна, – напишет в предисловии автор. – Связаны они и в этой книге, точнее отражаются друг в друге как два равноценных явления».

Литература и живопись связаны не только в книге. Они переплетены в жизни Александра Лобычева. Переплетены высокого качества вязью, филигранью. Отшлифованы в слове и в смысле.

В сущности, вся его жизнь ушла на то, чтобы добыть это самое слово. Жизнь истрачена им на «слова, слова, слова». У Александра Лобычева они выливались из самого сердца. Он «думал сердцем», а потом находил для этих своих дум слова. То же из сердца.

Как сейчас вижу его удаляющуюся от краевой библиотеки тоненькую фигуру с книгой, обнаруженной в нашем Есенинском, общедоступном «многоуважаемом» шкафу. Саша одет во что-то тёмное. Тёмное сидит на нём, как гамлетовский камзол. Взять бы и крикнуть ему вдогонку: «Что вы читаете, принц?» И услышать то академическое, усвоенное с университетских времен: «Слова, слова, слова»…

Александр БРЮХАНОВ

Похожие записи


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>