Постановщиком спектакля выступает художественный руководитель театра Народный артист Российской Федерации Ефим Звеняцкий, автором инсценировки — Елена Исаева из Москвы.

«Мастер и Маргарита» – культовый роман советской литературы. Сюжет знаком всем: в Москве начала 30-х годов разворачивается трагическая любовная история писателя (Мастера), чей роман о Боге и римском Прокураторе Понтии Пилате (наместнике покорённой Иудеи), не может быть напечатан! Тема романа запрещена цензурой. На Патриарших прудах, недалеко от центра столицы, появляется Воланд (он же Сатана) со своей свитой, чтобы провести традиционный ежегодный бал нечистой силы. Герои Ершелаима (античной Иудеи) из романа о Понтии Пилате, что пишет Мастер, вплетаются во все сюжетные линии.
Роман-магнит, роман-загадка, роман о Боге и Дьяволе, о творчестве, о бескорыстной Любви и Преданности, о Личности и Власти.
Судьба автора, история вокруг этого романа и собственно сам текст, незаконченный Булгаковым, будоражит поэтов, художников, композиторов и притягивает всё новые и новые поколения поклонников и почитателей.
Над обновлённой версией спектакля («Мастер и Маргарита» впервые был поставлен на сцене крайдрамтеатра во второй половине 1980-х годов, когда Ефим Звеняцкий был приглашён из Комсомольска-на-Амуре, где он работал главным режиссером театра драмы, на должность главного режиссера Приморского краевого драматического театра им. М. Горького) работали:
Народный артист Российской Федерации Ефим Звеняцкий (режиссёр-постановщик), Андрей Климов (художник по костюмам, Москва),
лауреат премии «Золотая маска» Сергей Скорнецкий (сценография, Москва), Ксения Лисанская (хореограф, Москва).

В спектакле заняты народные артисты Российской Федерации Владимир Сергияков (Воланд), Александр Славский (Пилат), артисты Валентин Запорожец (Мастер) и Валерия Запорожец (Маргарита).
О работе над постановкой и предстоящей премьере в театре расскажут на пресс-конференции, которая пройдёт в среду, 23 сентября.

О состоявшейся «тёплой, содержательной, при этом трогательной и проникновенной» встрече с любителями театра Теодора Янници рассказала на сайте Греческого культурного центра в Москве, который она возглавляет.

Софокл

«Трудно переоценить масштаб, значимость, мощь, величие и потенциал в общей истории двух наших миров, соприкосновение которых с исторической, культурно-географической точек зрения берёт своё начало ещё в мифологии [девятый подвиг Геракла приводит героя к реке Фермодонт, где он должен получить с помощью Тесея и Теламона пояс Ипполиты, царицы амазонок; Прометей прикованный на Кавказе, Ясон, экипаж Арго и поход аргонавтов, назвавших негостеприимное Чёрное море гостеприимным - «Понтом Эвксинским»], а развивается в исторической реальности появлением в период великой колонизации (7-й век до н.э.) на всей прибрежной зоне Причерноморья целого ряда греческих городов-государств, эллинских полисов. В последствии, со средних веков и позже, с периода первых торговых сношений, знаменитого «Пути из варяг в греки», и принятия христианства на Руси у Византии, с крещение великого киевского князя Владимира и его венчания в Херсонесе на византийской принцессе Анне, катализаторский момент в истории, наши миры объединяются на века, наша историко-духовно-культурно-цивилизационная общность обретает навсегда непоколебимые узы.

Вся наша деятельность и работа нацелены на то, чтобы выявить ту историко-духовно-культурно-цивилизационную общность, навсегда связывающую единой нитью наших народов, наших миров, базирующуюся на принципах восточно-христианского мира, на идеях добра, мира, любви, альтруизма, солидарности, истоки которых зиждутся на бессмертных и всегда актуальных произведениях античных классиков великой Эллады и несут посылы всеобъемлющей любви, посылы Антигоны Софокла, отвечающей на угрозы Креонта «Делить любовь – удел мой, не вражду…».

Публика долго не отпускала греческих гостей, которые, на самом деле, получили искреннее, подлинное удовольствие от позитивной силы, от доброй ауры, от высокого коэффициента заинтересованности и отклика аудитории.

Участник встречи выражают благодарность организаторам за прекрасную инициативу директору Приморского Академического крайдрамтеатра им. Μаксима Горького Валентине Седовой и директору Приморской краевой публичной библиотеки им А.М. Горького Александру Брюханову.

- Искусство театра не вечно. Принято считать, что спектакль живёт только один вечер. Завтра этот же спектакль будет немножко другим. Иначе будет сказана реплика. Иначе высветится сцена. Иначе улыбнётся герой. Иначе заплачет героиня… Всё будет тем же и немножко другим. Да, сегодня есть возможность снять спектакль на камеру. Снять качественно. Снять технологично. Снять так, чтобы сохранить его для будущих поколений. Но всё равно это будет не сам спектакль, а только его качественная копия. А настоящий спектакль проживёт ровно столько, сколько продлится его сценическое время. И то, что останется от него в памяти – будет самым верным, самым точным впечатлением о нём.
Память зрителя – лучшее хранилище театральных впечатлений, когда они выражены с особой силой и направлены в самое сердце человека. Сколько бы лет ни прошло, а зрители Приморского драматического театра имени Максима Горького будут помнить артиста Валерия Никитина, конфузливо мнущего свой нелепый картуз и страдающего за всех на свете «Бедных людей». Или то, как шагнёт сквозь «Разгром» партизанский вожак Левинсон (его играл Анатолий Бугреев). Как он бросит взгляд в зрительный зал. И в этом взгляде мы прочитаем мучительный гамлетовский вопрос – «Быть или не быть»? Быть или не быть его отряду, попавшему в смертельную белогвардейскую переделку… А вот его предшественник – матрос-братишка из спектакля «Шторм» по одноименной пьесе Билль-Белоцерковского (его играл артист Евгений Шальников), знающий, как может захлестнуть шторм революции маленького человека, пока он колеблется в своём выборе и медлит с решением, чья правда окажется правдивее: белая или красная?

Ещё один поворот сценического круга, как поворот памяти, и мы оказываемся на пограничной заставе с поэтическим названием «Хрустальный ключ». Бойцы-срочники балагурят, разыгрывают друг друга, а самый приметный, к кому приковано внимание зрительного зала (в исполнении артиста Германа Апитина), поёт песню о далекой границе, «за лесами седыми, где наш сон и покой всякий час берегут» его друзья-пограничники.

сцена из спектакля «Хрустальный ключ» 1954 года

Елизавета Максимовна Бондарева, автор пьесы, обрела известность своим предыдущим драматургическим опытом – пьесой «Сергей Лазо», вслед за Приморским театром поставленной в Москве, в Центральном академическом театре Советской Армии. «Хрустальный ключ» – обращение к той же героической тематике, только на современном материале. Будни одной из застав. Молодцеватые пограничники. Их служба. Быт. И граница: государственная и та, моральная, которая формирует тебя изнутри. Формирует твоё сознание. Твои поступки. Граница, подводящая тебя к выбору: между жизнью и смертью, подлинной бдительностью и формальным отношением к службе.

Спектакль ставил Николай Автономович Бондарев, тогдашний руководитель Приморской драмы. Крепкий режиссёр, заставивший говорить о себе театральную общественность спектаклем о Сергее Лазо.

«Хрустальный ключ» выйдет в 1954 году, а год спустя его увидят зрители обеих столиц – Москвы и Ленинграда. Театр из Владивостока тогда впервые отправится на столь ответственные гастроли, и всё время его творческого отчёта в Приморье будут ждать вестей из Москвы с тем же нетерпением, с каким приморцы обычно ждут радиограмм с борта Алеутской китобойной флотилии, или других флотилий и судов, ведущих многомесячный океанский промысел.
Рассказом о спектакле «Хрустальный ключ» Приморская краевая публичная библиотека им. А. М. Горького открыла проект «Спектакли-легенды».
Мы реализуем этот проект в совместной работе с Приморским отделением Союза театральных деятелей России. Мы расскажем о четырёх спектаклях из тех, что внесены в список театральных достижений приморской сцены. О спектаклях, ставших легендами. Разумеется, их список не ограничивается четырьмя отобранными. Их значительно больше. Но создать что-то вроде виртуальной реконструкции того или иного спектакля не всегда удаётся. Нет ни фото, ни звукозаписи, ни кино-и телевизионных вариантов. И, разумеется, тех, кто имел к ним отношение – как исполнитель или другой создатель спектакля, как рецензент-обозреватель, как зритель, наконец. Мы остановились, помимо «Хрустального ключа», на спектакле «Хлеб», поставленном в 1964 году Натаном Израильевичем Басиным и в 1968 году экранизированном студией «Дальтелефильм»; спектакле 1978 года «Дети солнца» по пьесе Максима Горького, ставшего исключительной удачей тогдашнего театра и его художественного руководителя Ефима Давыдовича Табачникова; и спектакле «Иванов» 1996 года, до сих пор сохранившимся в репертуаре Приморского академического краевого драматического театра. Спектакле, который поддерживается театром как его высочайшая духовная ценность и дорогая реликвия.
Объявляя 2019-й Годом театра в Российской Федерации, глава государства счёл нужным подчеркнуть, что основные задачи Года театра связаны с сохранением и популяризацией лучших отечественных театральных традиций и достижений.
Взяв за основу этот главный постулат президентского послания по случаю Года театра, мы предлагаем землякам и всем любителям театра проект «Спектакли – легенды» – свой формат популяризации того лучшего, что по праву вошло в сокровищницу дальневосточной театральной культуры.

Александр БРЮХАНОВ

КАНАТ ОТРУБЛЕН. (А. Блок)

- Вы и Норе, и Хельмеру предъявляете один моральный счёт?
- Да.
- Ибсен бы Вас не понял.
- Наверное. Но мне всё равно.

(Из разговоров с создателем спектакля «Нора. Кукольный дом» Мортеном Боргерсеном)

«Нам есть о чём поговорить, Торвальд!» – реплика героини пьесы Генрика Ибсена «Кукольный дом» положила начало целому художественному направлению в драматургии ХIХ века. Всё, что будет написано самим Генриком Ибсеном, а позже Чеховым и Стриндбергом назовут «новой драмой».
История Норы Хельмер станет её родоначальницей. «Мне надо остаться одной, чтобы разобраться в себе самой. И во всём прочем», – произнесёт она, закрывая за собой дверь. За дверью остаются дети, дом и разлюбленный супруг. На исходе ХIХ века большего скандала и представить было нельзя!
Рушащиеся браки описывали Лев Толстой и Гюстав Флобер, но у этих авторов семейный конфликт был делом частным, а тут уход – как бунт, как вызов общественному мнению, как покушение на устои. «И раз мы с Ибсеном, – поддерживал соответствующие настроения Александр Блок, – тем самым мы со всем современным человечеством». Больше других Ибсен — ниспровергатель пришёлся по вкусу русскому читателю. И русской сцене. Вера Комиссаржевская играла Нору так, будто бы всякий раз испрашивала благословения небес и получала его. Комиссаржевская задала вектор. С тех пор Нора не просто роль. Это моральная установка. Воплощение жизненной воли. «Quantum satis»– по мысли другого ибсеновского героя – Бранда. В переводе с латыни — «Полной мерой».
Все лучшие постановки «Кукольного дома» – об этом. О том, как в Норе рождается новый человек. Как вызревает в ней это решение быть, осуществиться, обрести себя. Отечественный театр ставил Ибсена, словно бы предъявлял счёт. Русские доктор Стокман, строитель Сольнес, Нора Хельмер, и, наконец, трагический Бранд – это не просто персонажи, это вера и воля их создателя. Это ещё не вполне политика, это только мораль. Потом появится Брехт, чтобы соединить мораль и политику. Брехт в своих театральных созданиях пойдёт дальше: он поставит на карту существование человека. Вера и воля Ибсена, покоящиеся по меткому замечанию Блока в лоне «вечно-женственного» отойдут, завесятся дымкой, ибо «канат обрублен, и старый берег прошлого» отдаляется, тонет, исчезает в тумане»…
Недавнее прочтение «Кукольного дома» в Приморском академическом краевом драматическом театре им. М. Горького – свидетельствует о другом. О том, что «старый берег прошлого» вовсе не исчез, а способен вновь довольно-таки рельефно обозначиться в тумане времени. История Норы Хельмер на этот раз рассказана соотечественником драматурга, норвежским режиссёром Мортеном Боргерсеном, уже ставившим во Владивостоке. Пять лет назад он озадачил наших зрителей толстовской «Анной Карениной». Её переводом с языка оригинала на некий универсальный язык, каким предпочитает говорить высокомерный Запад со всем, подотставшим от него в своем развитии человечеством. Всё выше изложенное – короткий пересказ наших с г- ном Боргерсеном разговоров, которые мы вели перед премьерой. Я тогда убедился в том, что в задачу норвежца не входило хотя бы бегло ознакомиться с русской театральной историей, увидеть в ней Ибсена и понять, что без русских спектаклей Ибсен многое теряет, как, впрочем, многое теряет без Ибсена и русская сцена.

режиссёр Мортен Боргерсен

Нора — Яна Мялк

Нора — Яна Мялк
Торвальд — Сергей Лисинчук

Кукольный дом:
Нора — Яна Мялк
Торвальд — Сергей Лисинчук

Александр БРЮХАНОВ

Фото: Вероника СТАХИЕВА

Давид Шварц — Максим Вахрушев

На Малую сцену Приморского Академического краевого драматического театра имени М. Горького нужно подниматься по узеньким, похожим на корабельные сходни, ступенькам. Прямая метафора, отсылающая к идущему на ней спектаклю «Матросская тишина».

«Что такое Матросская тишина», – спрашивает его герой подросток Давид Шварц. И сам отвечает: «Кладбище кораблей. Гавань, приютившая всякие шхуны, парусники. Их хорошо видно из окон домов, в которых живут старые моряки»…

Идущие на спектакль обмениваются репликами. «Говорят, про войну». «Какую? Афганскую? Чеченскую? Сирийскую?» Какую ещё, подскажет им их молодая память, которую тренируют ежевечерние теленовости, транслирующие по всем каналам сводки с ближневосточных фронтов. Там воюют наши соотечественники. С целями – неясными. С отвагой – профессионально-отработанной. Вымуштрованной. Отвагой войны, которая теперь хорошо оплачиваемое ремесло.

Герой «Матросской тишины» Давид Шварц примет смерть на другой войне. В историю она вошла как Великая с уточняющим определением Отечественная. Она потребует от него другой отваги – совести и сердца. Давиду Шварцу, уроженцу украинского городка Тульчин, и в голову не могло бы прийти, что три четверти века спустя его страна будет воевать на собственной территории. А её посланцы – отражать атаки недругов в Сирии. Или в Ираке. И что это станет обыденным делом.

Что пронесётся в сознании героя «Матросской тишины» в последнюю минуту жизни? Никаких реминисценций. Никаких мыслей о будущем. Даже самом-самом распрекрасном. Последнее, о чём он вспомнит, будет его несчастный отец и мучительное возвращение к порогу отчего дома. Коленопреклонение, как в Новом завете, и просьба о прощении и милосердии.

Мизансцена в спектакле не имеет ничего общего с рембрандовской – из «Возвращения блудного сына». Иная композиция. Иное светотеневое решение. Но от ощущения прямого цитирования зрителю не уйти. Это тот редкий случай на театре, когда видишь больше, чем видит глаз.

Малая сцена в этом – большое подспорье. Хотя жанр сочинения определён его автором Александром Галичем как драматическая хроника. Хроника предполагает объём. Охват. Предполагает пространство и время. Постановщик спектакля на приморской сцене Вадим Данцигер уплотняет и то, и другое. Малая сцена позволяет сконцентрировать режиссёрские усилия и усилия исполнителей, максимально приблизив их к зрителю. Спектакль В. Данцигера – это монтаж крупных планов. Монтаж, как сценический приём, позаимствованный из кинематографа. Крупный план делает зримой мысль и внутреннюю жизнь человека. Феллини называл это «психологической рентгенограммой». Эффект «психологической рентгенограммы», его подлинность и есть самое ценное в спектакле Вадима Данцигера.

Идёт игра крупными планами. Портретами героев. Вот экспрессивный, наделённый всеми чертами жизни, всякую минуту меняющийся портрет Шварца-старшего (Максим Клушин). Новое на театре имя. Его следует запомнить. Артист яркой формы. Дар сценической выразительности и заразительности он использует сполна. В азарте может даже переиграть. Но самые драматические минуты спектакля прожиты им сильно. С исчерпывающей доверительностью и нравственной точностью. А вот его полная противоположность – только что вернувшийся из Иерусалима печатник – переплётчик Мейер Вольф – заслуженный артист России Николай Тимошенко. Выражение плохо скрываемой растерянности на его лице – выражение внутреннего разлада с самим собой. Мейеру Вольфу открылось нечто «непостижное уму». Он коснулся рукой Стены Плача, и теперь знает, что значит оказаться по ту сторону добра и зла. Отсюда эта грустная усмешка во взгляде артиста: во многом знании – много печали.

Следующий крупный план. Старуха Гуревич. Отдадим должное заслуженной артистке России Ирине Лыткиной. С какой художественной лёгкостью удалось актрисе обменять своё лирическое дарование на потешную, почти гротесковую характерность. Как ловко получился у неё этот «психологический» переход. Какие незаметные подходы выработала в себе исполнительница, чтобы совершить его?!

Давид – Максим Вахрушев. Хана — Мария Федюченко

И, наконец, герой «Матросской тишины» – Давид Шварц. Ему не суждено ни подрасти. Ни возмужать. Ни измениться внешне. Максиму Вахрушеву чуть больше двадцати. И он играет этот возраст. И когда он подросток. И когда студент. И когда младший лейтенант. Он из тех, кто «Навеки – девятнадцатилетние». Так позже назовёт свой роман о не вернувшихся с войны мальчишках-лейтенантах Григорий Бакланов.

Это тоже в режиссерском замысле – сохранить юность героя. Годы растут от действия к действию. 29-й. 37-й. 44-й. А Давид Шварц – всё такой же, каким он встречает нас в прологе своей жизни: юнец, терзающий ненавистную скрипку и получающий от отца за «малое усердие» одну затрещину за другой.

Герой спектакля – это неизменность портрета, просвечивающего светлыми красками юности. Юности, торопящейся жить, и потому эгоистичной, ошибающейся, подчас безжалостной к самым близким и дорогим людям. Отцу, которого ты стыдишься, потому что он мелок и как тебе кажется, ничтожен. Соседей, незначительность которых тебе в тягость. И вот – иная фокусировка этого портрета: опыт войны, который сметает всё наносное в характере героя. Останется один только чистый контур. Чистые, как у Ханы, глаза.

«Матросская тишина» – чего уж там, пьеса у Александра Галича не великая. Как скромны по своим художественным достоинствам «Вечно живые» Виктора Розова, с которых начинался Московский театр «Современник». Четвёртый акт «Матросской тишины» словно бы написан другим автором. Его неестественность, его притянутость повторяют то худшее, что уже было в нашей литературе. Показуха и лакировка, унижающие жизнь, умаляющие человека. Режиссёр откажется от него. Точка в «Матросской тишине» будет поставлена смертью героя. Но это не превратит спектакль в некую апологию депрессии. В спектакле побеждает тон утверждения жизни. А некая умозрительность этих двух похожих пьес, их назидательность могут сослужить хорошую службу, поскольку они – только материал в талантливых руках. Как бы эскиз. Канва. Её можно расшить суровой ниткой. А можно шёлковой. А можно чистым золотом, каким стал поставленный по пьесе «Вечно живые» фильм «Летят журавли».

Вадим Данцигер избавляется от четвёртого акта, дабы игру крупных планов не деформировала дрянная оптика. Всё в его спектакль пришло из жизни, обстрелянной жестоким веком, обожжённой огнём войны. «Матросская тишина» доказывает, что на Малой сцене можно ставить большие спектакли. Что зритель может увидеть больше, чем видит глаз. Как, к примеру, работает воображение художника Андрея Климова? Аскетизм довоенной жизни, обнажённая правда войны формирует стиль спектакля, становится способом организации действия во времени и пространстве.

Оно обозначено железными сетками старых кроватей. Их подлинная фактура, их перемещение по ходу действия, их взаимодействие с открытыми стенами крохотного зала, со всем этим подручным театральным хозяйством – проводами, щитками, софитами создают атмосферу времени, которое преподносится как свод железных правил. Им, этим правилам, должны следовать жизнь и судьба каждого отдельного человека. Обязаны следовать.

И художник, и постановщик обходятся малым. Как показать войну? Ну, скажем, так. Звук разорвавшегося снаряда. Тревожное мигание лампочек дежурного освещения. Где-то далеко, за сценой – державный голос Левитана, зачитывающего очередную сводку с фронтов. Все другие подробности опущены.

Психологическое пространство создано. Начинается игра крупных планов. Сюжет движется ими. Он движется к финалу, с которым мы связываем самые горькие, самые худшие предчувствия. В финале обретёт себя великий рембрантовский сюжет. Отец и сын Шварцы предстают друг перед другом, как бы по ту сторону добра и зла, явив нам еврейскую скорбь и русскую боль. Два чувства, в которых, если воспользоваться цитатой из Пушкина, «обретает сердце пищу». Два чувства, которые незаметно делаются одним. Становятся общей болью и общей скорбью. Тема «пятого пункта», тема национальности, когда- то решившая судьбу пьесы и надолго разлучившая её с рампой, театром снята.

«Матросская тишина» на Малой сцене Приморского Академического театра драмы им. М. Горького напомнила нам о том времени, когда «множество людей, – как писал Александр Галич, – воспитанных в 20-х, 30-х и 40 –х гг. привыкли считать себя единым народом, связанным едиными корнями и всеми помыслами своими друг с другом». И в этом единстве они черпали силы, чтобы жить, одолевать общие невзгоды и побеждать зло, порождаемое войной или обстоятельствами жизни. Это время возвращают нам крупные планы спектакля «Матросская тишина». Он о прошлом, но обращён в настоящее и будущее.

Александр БРЮХАНОВ